Профессор Снейп резко вдохнул сквозь зубы, наконец-то увидев человека, которого искал и боялся найти. Обычно спокойное и умиротворенное лицо аурора казалось искаженным от боли даже во сне. Участки кожи, свободные от бинтов, покрыты синяками и порезами.

Не дожидаясь разрешения санитаров или целителя, который сопровождал их с Дамблдором, Снейп распахнул дверь палаты, прошел мимо нескольких кроватей и остановился у той, что была ему нужна. Он стоял молча, глядя на израненного и медленно поправляющегося пациента.

Он не протянул руку, чтобы прикоснуться к нему, нет. Он не привык. Кингсли на его месте, наверное, сделал бы это. Но Кингсли был кинестетиком, ему нравилось прикасаться и нравилось, когда к нему прикасаются.

Бесшумно подошел Дамблдор; его лицо выражало сочувствие, но трудно сказать, кому оно предназначалось в большей степени: раненому на больничной койке или одетому во все черное профессору, похожему на вестника смерти.

–– Я хочу, чтобы его выписали, –– тихо сказал Снейп, но в его голосе не было и намека на мягкость. –– С таким же успехом он может лежать дома, под моим присмотром.

–– Северус...

–– Немедленно, Альбус.

И ему подчинились.

* * *

Действие чар и сонного зелья продлилось еще двое суток, и все это время Снейп не отходил от постели своего любовника (их постели –– постели, которую они делили), действуя решительно и эффективно. Он менял повязки, промывал и обрабатывал раны с бесстрастностью профессионала. В нужное время брал зелья собственного изготовления (гораздо мощнее того варева, что прислали идиоты из Святого Мунго) и вводил их внутривенно. И если прикосновения его бледных пальцев к темной коже длились чуть дольше необходимого, Северус старался этого не замечать.

На третий день Кингсли очнулся и прищурился в лучах солнца, падающих из окна. На свету его очень темные глаза –– чуть более теплого оттенка, чем черные глаза Северуса –– напоминали по цвету растопленный шоколад. Кингсли сонно моргнул и загородился рукой от солнца. Северус сидел рядом с кроватью, на его коленях лежал раскрытым последний номер журнала "Ars Alchemica", но он даже не смотрел на журнал.

Кингсли через силу улыбнулся; его зубы казались очень белыми на темном лице, треснувшая нижняя губа распухла.

–– Привет.

Голос совсем не изменился, остался тем же густым и низким басом, который всегда имел особую власть над Северусом, помогая ему примириться с собой и с миром. Голос омывал его, словно река, и эти звуки после долгих дней напряженного молчания начали растапливать лед, скопившийся в его душе.

Он взглянул на Кингсли молча, без улыбки. Кингсли заворочался в кровати.

–– Ты не закроешь шторы?

Северус не шевельнулся.

–– Солнечный свет пойдет тебе на пользу.

–– Может быть, но у меня от него глаза болят.

Северус отвел взгляд, а затем встал со стула и задернул шторы. Он повернулся спиной к окну и к Лондону и сунул руки в карманы.

Кингсли откинулся на подушки и закрыл глаза.

–– Как ты себя чувствуешь? –– выдавил Северус после долгой паузы; он чувствовал, как слова застревают у него в глотке, и знал, что Кингсли не спит, хотя и дышит ровно и размеренно.

–– Хорошо. Лучше, чем раньше. Устал. Есть хочется.

–– Я принесу тебе поесть, –– пробормотал Северус и вышел из комнаты. Как хорошо, что можно что-то сделать. Как хорошо, что в квартире уже не так тихо, как раньше. На его губах появилась улыбка.

* * *

Он кормил его, сидя на краю кровати, и ему очень не хотелось признавать, что Кингсли всегда был более терпеливым пациентом. Когда Северусу приходилось лечиться после какой-нибудь передряги, он становился раздражительным и капризным, его бесило вынужденное безделье и необходимость принимать чужую помощь. А Кингсли вел себя так, словно кормление с ложечки было для него обычным делом.

–– Кто это сделал? –– спросил Северус после того, как Кингсли поел супа и размоченного в нем хлеба.

–– Беллатрикс Лестранг. Зато я сделал ее мужа Рудольфа, Эйвери и Руквуда. Тебе тоже надо поесть, Северус. –– Сказано это было с обычной легкой улыбкой, которая казалась теперь искаженной и даже гротескной из-за треснувшей губы и синяков. Северус отвернулся, неожиданно разозлившись на самого себя. Треснувшая губа –– эта такая мелочь; он, не морщась, накладывал повязку на сломанные ребра, бесстрастно осматривал ожоги... лицо Кингсли пострадало меньше всего. Северус понять не мог, почему ему так трудно на него смотреть.

–– Что за проклятие? –– спросил он, медленно опустив ложку в тарелку с супом, но так и не начав есть.

Кингсли пожал плечами и поморщился от боли.

–– Их было несколько. Impedimenta... это от Малфоя... парочка оглушающих заклинаний... что-то, чего я не смог распознать. А потом она мне врезала. Хорошо врезала. –– Тихий смех.

Они сидели в молчании, которое бывает таким уютным после многих лет близости. Оба не отличались разговорчивостью, но Кингсли был молчуном не из-за нелюдимости, а просто потому что ему нравилась тишина. И через несколько минут он заговорил снова:

–– Тебе тоже надо поесть, Северус.

Северус сдвинул брови и перестал крошить кусок хлеба в остывающий суп. Кингсли улыбнулся еще раз, с любовью.

–– Ты же, наверное, и не поел ни разу с тех пор, как привез меня домой.

Северус нахмурился еще сильнее, но все-таки поднес ко рту ложку с супом и проглотил, не почувствовав вкуса, просто потому, что Кингсли прав –– есть надо.

После того, как шторы задернули, комната казалась мрачной. Северус вздохнул. Кингсли был созданием тепла и света; он казался по-настоящему красивым, когда резкие черты его лица освещались солнцем, и его кожа, белоснежные зубы, и золотая серьга блестели в ярком свете. Северус так ясно видел эту картину: жаркое солнце должно омыть его своими исцеляющими лучами, позолотить его черную кожу и сделать его похожим на эфиопского короля, превратить стерильную белизну простыней и подушек в украшенный золотом трон. Кингсли должен со своей обычной ленивой улыбкой вбирать в себя солнечную энергию, чтобы поправиться и стать таким, как прежде, и чтобы мышцы снова перекатывались под его кожей при каждом плавном движении.

Но все было не так. Шторы опущены, в комнате темно, и процесс выздоровления идет мучительно медленно. Кингсли похож не на африканского принца, а на аурора, вернувшегося с опасного задания полуживым.

Северус со вздохом продолжил есть, стараясь смотреть на висящую рядом с кроватью японскую гравюру, а не на распухшее, покрытое синяками лицо. Покончив с супом, он отнес поднос на кухню, вернулся в пала... в спальню, сел на стул с высокой спинкой, положил на колени журнал и сразу же перевел взгляд на руки Кингсли.

Очень нескоро одна рука шевельнулась, приподнялась. Кингсли зевнул и прикрыл рот ладонью.

–– Северус.

–– Ммм.

–– Что, –– зевок, –– что произошло в департаменте? Я знаю, что мы победили, но ничего не помню после проклятья Лестранг... в Святом Мунго мне не рассказали, да я и не в том состоянии был, чтобы слушать.

–– Блэк погиб, –– выдохнул Северус. Ему не хотелось сейчас говорить о Блэке. Глаза Кингсли округлились, и Северус предугадал его следующий вопрос. –– Нет, больше мы никого не потеряли; были еще раненые, но все уже поправились. Однако пророчество уничтожено. Появился Альбус, и остальных упивающихся окружили. Мальчишка... –– он не мог заставить себя произнести имя Поттера, –– погнался за Лестранг... а потом...

Северус глубоко вздохнул, стараясь не замечать покалывания в руке.

–– Потом появился Темный Л... Вольдеморт. Они схватились с Дамблдором в министерстве. При свидетелях. Фаджу пришлось признать его возвращение. Война перестала быть тайной.

Кингсли слушал лишенный эмоций голос Северуса. Он прикрыл глаза, скорбя по Блэку, которого считал хорошим другом и соратником, хотя никогда не признался бы в этом при Северусе. Он старался по возможности избегать конфликтов.

Если Северус и заметил горе своего друга, то ничего не сказал. После мгновения тишины он заговорил снова, и ярость в его голосе резко контрастировала с прежним бесстрастным тоном.

–– Зря я вообще все рассказал Блэку! Эти дети сами вляпались в беду, вот пускай сами бы и выбирались! Дурачье! Глупый безмозглый мальчишка! Он такой же идиот, как и его отец! Даже еще глупее!

Кингсли молчал, глядя на Северуса невозмутимо-спокойными, темными, как омуты, глазами. Профессор в ярости вскочил со стула, не заметив упавший на пол журнал, и заметался по маленькой уютной комнате.

–– Если бы я мог... я бы не допустил, чтобы тебя ранили.

Аурор моргнул и сжал руки.

–– Гарри Поттер не виноват, что меня ранили, Северус.

–– А может, и виноват! Если бы глупый мальчишка делал то, что я ему говорил, и занимался бы окклюменцией, ничего бы этого не случилось! Он смог бы отгородиться от снов! Никто бы не напал на министерство! Тебе не пришлось бы рисковать собой! И этот придурок Блэк сейчас бегал бы тут и гавкал!

–– Северус, –– перебил его Кингсли. –– Я рискую жизнью постоянно. И ты тоже. Мы сами это выбрали, мы члены Ордена...

–– К черту Орден! Если ты член Ордена, это еще не значит, что ты обязан лезть в драку, когда какой-то капли благоразумия, ума и дисциплины хватило бы, чтоб этой драки избежать! Одно дело –– сидеть здесь и ждать, пока ты поправишься, зная, что все это было необходимо... но когда единственной причиной был предельный эгоизм и упрямство мальчишки... –– Северус умолк, задохнувшись от ярости, сжал руки в кулаки в карманах брюк и отвернулся к стене.

Кингсли долго молчал.

–– Гарри еще очень молод, Северус. Ему только пятнадцать лет.

–– В пятнадцать ты был умнее, и я тоже! Если директор говорил, что надо чему-то учиться, мы учились!

–– Гарри –– не то что мы с тобой. Он...

–– Ублюдочный сынок Джеймса Поттера, да, Кингсли, я знаю, –– со злостью выпалил Северус.

Кингсли собрался с силами и окинул своего любовника укоризненным взглядом.

–– Я собирался сказать, что он –– это он, Северус. Он такой, какой он есть. Да, жаль, что мальчик не выучился окклюменции и не смог защититься от Того... от Вольдеморта... но судя по тому, что ты рассказал, может... может, оно и к лучшему. Пророчество уничтожено, а значит, Тот... Вольдеморт его не получит; мы захватили многих упивающихся, и мир узнал о возвращении Вольдеморта. Гарри остался жив. Все студенты живы. И почти все члены Ордена... Я жив, Северус.

Снейп устало вздохнул, рухнул на стул и наклонился вперед, низко опустив голову.

–– Я... так волновался, Кингсли. Я... все это время, пока я прочесывал этот долбаный лес, я думал о том, что тебя и остальных могли отправить в министерство. Я должен был поехать прямо туда и наплевать на приказы.

–– Нет, не должен, –– сказал Кингсли; его голос всегда был голосом разума. Снейп посмотрел на него со злостью, а потом сдался. Его сердитый взгляд не действовал на Шаклболта никогда, даже двадцать лет назад, когда они еще не спали друг с другом. Еще в школе.

Северус вздохнул, почувствовав себя изможденным, обессиленным и пустым, и ужасно уставшим. Были дни... были дни, когда он сам не знал, откуда в нем столько усталости, и что мешает ему забиться в самый темный угол своих подземелий и сказать Альбусу, Вольдеморту, членам Ордена и всем остальным, чтобы они просто... шли... на хрен. Все.

Кроме Кингсли.

Кроме молодого аурора, который был там, в кабинете Дамблдора, когда Северус пришел, весь мокрый от дождя и крови магглов, сорвал маску, разорвал рукав и сказал им, чтобы они отправили его в Азкабан, сказал, чтобы они убили его, сказал все, что они хотели узнать, а потом согласился вернуться и делать это снова и снова.

Кингсли смотрел на него в ту ночь, когда он корчился на ковре, блюя кровью и желчью и чувствуя на себе взгляды трех пар глаз: голубых глаз Дамблдора, полных печали и благодарности, пылающих, прекрасных, золотых глаз Фоукса и проницательных серьезных глаз Шаклболта.

Тогда он развернулся и направил свою палочку на аурора –– врага, ненавистного и уверенного в своей правоте противника. Может, он и пришел к Дамблдору с повинной, но из этого вовсе не следует, что он обязан возлюбить министерство и его проклятых ищеек.

К его удивлению, темное лицо над новенькой, с иголочки, мантией аурора показалось ему знакомым: Шаклболт... выпускник Рейвенкло... его ровесник. Кажется, они вместе писали курсовик по защите от темных искусств когда-то очень давно. Целую вечность назад?

Чувство, которое увидел Северус в темных глазах молодого аурора, ошеломило его тогда и продолжало ошеломлять в последующие годы. В глазах Шаклблолта не было ненависти, отвращения или жалости, чего Снейп не потерпел бы ни от кого. И это был не расчетливый взгляд торговца, оценивающего попавшее к нему в руки оружие, –– такое отношение опустошило бы сердце Северуса окончательно. Это было... понимание. Сочувствие.

Годы совместной работы, опасных заданий, тайных встреч и всего того, что Альбус называл делами Ордена, научили их доверять друг другу. Были задания, которые невозможно выполнить в одиночку. Немногие хотели работать со Снейпом, язвительным, циничным, надменным, чьим оружием были яды, проклятия и едкие слова, попадающие точно в цель. И все же Шаклболт сам вызывался прикрывать его, терпел его насмешки и мерзкий характер, приступы ярости и безрассудное, иногда саморазрушительное поведение; он был его напарником и никогда не огрызался, даже в ответ на самые жестокие оскорбления, которые только мог придумать Снейп. И наконец, когда они вернулись с одного очень тяжелого задания, и Северус набросился на Шаклболта с самой грязной руганью, только для того, чтобы увидеть его реакцию, и все равно ничего не добился...

...то он спросил его: почему? Почему в его глазах было сочувствие, тогда, в кабинете Дамблдора? Почему Кингсли соглашался быть его напарником и терпеть оскорбления? И Кинглси, рассудительный не по возрасту в свои двадцать лет, признался, что еще со второго курса мысли о темных искусствах не давали ему покоя, что у талантливого студента с факультета Рейвенкло были такие склонности и интересы, о которых даже не подозревали его учителя, что он познал искушение и не поддался ему, и поэтому никогда не станет осуждать Северуса.

И тогда они потянулись друг к другу, и то, что по мнению Северуса, должно было закончиться после первой ночи, продлилось две, а потом три ночи, а потом целый месяц, а потом уже не месяцы, а годы, и с каждым годом они становились старше. Ссорились и мирились. Напивались раз в год, но никогда не делали этого вместе. Привыкали к взглядам остальных членов Ордена, которые понять не могли, что Шаклболт (такой хороший парень) нашел в этом Снейпе (такой сволочи). Выбивали себе отпуска в министерстве и в Хогвартсе, чтобы съездить на целых полгода в солнечную Испанию. Привыкали к ледяному молчанию респектабельных родственников Шаклболта (родители Снейпа были давно мертвы, так что их молчание было не столько ледяным, сколько могильным). Покупали билеты в маггловские театры. Купили квартиру в Лондоне, десять лет назад завели кота, научились подбирать друг за другом разбросанные вещи, выучили наизусть любимые рецепты друг друга, получали приглашения на Рождественские вечеринки от Дамблдора, действовали друг другу на нервы, научились чувствовать настроение друг друга без слов, разговаривали "за жизнь" в три часа ночи за коньяком, съезжали с квартиры, потому что после неудачного эксперимента с зельями она вся провоняла сероводородом, сражались в шахматы, пытались примириться с любовью и с жизнью, пока не пролетело пятнадцать лет, и он, Северус Снейп, устал злиться на Гарри Поттера и просто хотел поблагодарить Высшие Силы за то, что Кингсли все еще здесь, в его жизни и в его доме.

Он вздохнул и откинулся на спинку стула, мечтая лишь о том, чтобы запереть дверь и залезть в постель к такому родному человеку, красивому, широкоплечему, с полосками шрамов на темной коже... Северус закрыл глаза и обхватил себя руками, стараясь не вслушиваться в дыхание Кингсли.

–– Северус.

Северус открыл глаза и посмотрел на любовника. Кингсли улыбался ему, и теперь он выглядел гораздо лучше, на синяки и порезы уже не так страшно было смотреть.

–– Северус, ты не ляжешь со мной?

Он выдохнул:

–– Кингсли... тебе нельзя, ты же знаешь. Ты еще не...

–– Нет. Нет, я знаю, я просто хочу, чтобы ты был рядом. Хорошо?

Как он мог противиться этому голосу, тягучему, нежному и настойчивому, омывающему его душу, словно река? Северус не стал раздеваться, а только разулся и залез на свою сторону кровати –– к стенке. Он очень осторожно положил руку на запястье Кингсли и почувствовал биение пульса –– ровное и сильное.

Северус закрыл глаза. И уснул.

Когда он проснулся, в комнате было не сумрачно, а темно, и во сне он прижался к Кингсли. Обнаружил, что они с Кингсли лежат в обнимку, вспомнил о сломанных ребрах и попытался как можно осторожнее отодвинуться.

–– Нет, не уходи. Я люблю, когда ты меня обнимаешь. –– В медленном, теплом, медовом голосе звучала улыбка. Северус помедлил секунду и лег так, как раньше. Кингсли засмеялся –– своим особенным, тихим смехом, и Северус чувствовал, как звучит этот смех в груди Кингсли, словно жужжание пчел в банке. Он снова зажмурился и передвинулся так, чтобы уткнуться лицом в шею своего любовника.

–– Хорошо выспался? –– спросил Кингсли, и от его голоса по телу Снейпа пробежала приятная дрожь. Северус что-то буркнул в ответ. Он не выспался –– его сны были мрачными и пугающими. Если бы он больше внимания уделял своим снам... но он обычно забывал про них. И все же присутствие Кингсли было таким успокаивающим, обнадеживающим, ощутимым, таким реальным; Северус нечаянно обнял его слишком сильно, но, услышав шипение Кингсли, извинился и сразу же убрал руку.

–– Северус, ты хорошо себя чувствуешь?

Он напрягся.

–– Я? Это у тебя надо спрашивать, а не у меня, ведь это ты у нас угодил в Святого Мунго. Не дури, Кингсли. Что со мной может случиться?

Кингсли не отреагировал на его раздраженный тон, только тяжело вздохнул и продолжил:

–– Я не знаю. Просто ты какой-то... дерганый. Северус... я не в первый раз возвращаюсь домой исцарапанным. Бывало и хуже, и ты никогда... С тобой точно ничего не случилось?

Северус убрал руку, перевернулся на спину и уставился в потолок невидящим взглядом.

–– Все, блин, прекрасно.

Долгая тишина. Затем снова зазвучал голос Кингсли, слегка искаженный от боли.

–– Ты не обязан мне ничего рассказывать. Но мне казалось, что мы с тобой не лжем друг другу.

Северус хмыкнул. Да. Да, это правда: они всегда были... искренни друг с другом. Иначе они сошли бы с ума; когда Северус разрывался между ролями учителя и пожирателя смерти, когда Кингсли носил маску верного министерского аурора и скрывал свои связи с Дамблдором. По неписаному соглашению они снимали все свои маски, как только приходили домой. Оставались только они двое. Кингсли и Северус. Ни плащей, ни масок, ни лжи, ни хозяев, ни меток... дома они принадлежали только друг другу...

–– Я солгал, –– прошептал Северус в потолок. –– Когда сказал, что волновался. Я не волновался. Я был в ужасе.

Он умолк, подбирая слова. Темнота помогала ему, скрывала лицо и реакцию Кингсли, в темноте он мог продолжать.

–– Мне кажется, кто-то из нас погибнет, Кингсли. Здесь. На этой войне. Один из нас. Я не знаю, кто –– ты или я, а может, мы оба. Я не пророк, это не предсказание, но я боюсь этого, я боюсь...

Он умолк, пытаясь подавить панику. Он слышал звуки дыхания, шелест ткани, затем теплая рука скользнула по его плечу и шее, смахнула с лица пряди грязных волос.

–– Никто не погибнет, –– твердым голосом сказал Кингсли.

–– .....!

Северус выплюнул слово, за которое бы снял не меньше десяти баллов с любого из гриффиндорцев.

–– Ты же не знаешь! Ты не можешь этого знать, Кингсли!

–– Ты тоже.

–– Проклятье! Как ты можешь быть таким спокойным? –– рявкнул Северус и сел в кровати. –– Ты чуть не погиб в этой долбаной драке, тебе хватило бы одной авады, а ты знаешь, что Лестранг на это способна! Черт, ты хоть представляешь... какая это несусветная глупость... какая... кости Мерлина, Кингсли, не важно, победим мы в этой войне или нет, разве ты этого не понимаешь?! Потому что я потеряю тебя, а победа не стоит этого, не стоит одиночества, не стоит... Как ты думаешь, они скажут об этом на наших похоронах? Скажут, что мы были любовниками? Или наведут лоска, чтобы не травмировать "невинных детей"? И Дамблдор, этот старый паук, единственный будет помнить? Он сохранит нас в своем долбаном думоотводе! Все это, все то, что у нас есть, Кингсли, станет серебряным киселем в чаше...

Он отдышался и заговорил снова:

–– А потом представители министерства и законники придут в наш дом, будут лезть своими грязными пальцами в наши вещи и в нашу жизнь, а "Пророк" напечатает некрологи... и если нам повезет, наши фамилии будут стоять рядом. И какого хрена нам это надо, скажи, зачем мы все это делаем...

–– Северус, любимый. Ну ты и разошелся. –– Кингсли положил руку ему на плечо; Снейп со злостью отбросил ее, но услышал сдавленный стон, и его ярость моментально испарилась.

–– Боги. Прости меня, прости, тебе больно?

–– ...ох. Все нормально...

–– Черт, сейчас я зажгу свет, где эта долбаная палочка...

–– Северус, все хорошо. Успокойся.

Звуки дыхания в темноте; сердцебиение медленно приходит в норму. Большая, сильная рука с мозолистой ладонью снова ложится ему на плечо, увлекает на смятую постель, в тепло. Он не сопротивляется. Он устал бороться.

–– Чего мы добились, Кингсли? Что, во имя мироздания, мы получим в конце? Разбитые сердца, и все. И все время кто-то кого-то теряет. Почему мы... почему люди так глупы... почему мы все время куда-то лезем и к чему-то стремимся... –– жалобно шептал он, прижимаясь к лежащему рядом человеку и вцепившись в ткань его рубашки. –– Нам даже похвастаться нечем. Мы ничего не получили от жизни, нам нечего показать Богу, или кто там придет за нами...

–– Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что я не впадаю в депрессию, когда тебя ранят? Иначе нам было бы совсем тяжко. Хорошо, что хоть один из нас не сходит с ума, –– пробормотал Кингсли на ухо, и его дыхание было теплым и приятным. Он тихонько застонал, пытаясь пододвинуться поближе.

–– Кингсли... тебе нельзя шевелиться, что ты творишь...

–– Пытаюсь кое-что вбить в твою тупую башку. Северус, ты все такой же слизеринец, знаешь? Неужели ты не понял, любимый, после всех этих лет... важно не то, что мы получаем от жизни... Важно то, что мы даем. Для того чтобы отдать кому-то свое сердце, чтобы раскрыться перед этим человеком, нужно больше храбрости, чем для сражения с пожирателем смерти. Любовь, Северус, требует больше мужества, чем ненависть...

Теплая рука скользнула по его лицу и приподняла подбородок, чтобы их губы встретились. Северус ощутил слишком много вкусов, и большинство из них были неприятными: горькое послевкусие целительных зелий, кровь из разбитой губы, соленый пот и слезы... но кроме этого был знакомый вкус Кингсли. Корица, лимон, что-то тропическое и цветочное, страстное и томительное, словно аромат сандалового дерева...

В темноте его руки легонько прикасались к теплой коже Кингсли, заново изучали очертания его губ. Северус почувствовал, как начала трескаться корка льда, которая росла в его душе с начала года. Вольдеморт не прикоснется к этому, не сможет это осквернить; это мгновение было прекрасным и совершенным, несмотря на соль и кровь, несмотря на боль и синяки.

Они оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Северусу казалось, что от кожи Кингсли исходит тепло.

–– Мы живем ради этого, Северус, ради тех мгновений, когда мы отдаем себя... не подчиняясь силе или страху... а просто потому, что это самый дорогой подарок, который мы можем кому-то преподнести. Потому что мы хотим этого. Этого, Северус... –– и большая мозолистая ладонь легла на грудь Северуса, там, где под слоями одежды билось его сердце. –– Ради этого и только этого мы живем.

* * *

...What have we given?
My friend, blood shaking my heart
The awful daring of a moment's surrender
Which an age of prudence can never retract.
By this, and this only, we have existed
Which is not to be found in our obituaries
Or in memories draped by the beneficent spider
Or under seals broken by the lean solicitor
In our empty rooms.

…Что мы отдали?
Мой друг, сочилось сердце кровью,
с безумной дерзостью внезапно покоряясь
тому, что ввек не искупить благоразумьем.
Мы жили тем и только тем,
чего не будет в наших некрологах,
ни в памяти, тускнеющей с годами,
чего не зачитают адвокаты
в пыли осиротевшего жилья.